Гранитный солдат Брестской крепости напоминает о подвигах и о бдительности.
22 июня наша страна отметит очень важную дату в своей и в мировой истории – 74 года с начала Великой Отечественной войны, которая унесла, по официальным данным, 26,6 млн. жизней наших граждан. Она стала самым жестоким испытанием всех материальных и духовных сил нашей страны и самой суровой проверкой боевых качеств Красной армии и Красного флота. Наш народ, наше государство, его вооруженные силы разгромили агрессора, которому покорились десятки стран Европы, водрузили победное знамя над Рейхстагом. Но до сих пор продолжаются споры, что стало причиной неудач первых месяцев сражений, того, что наши войска откатились от западных границ до Волги, а потом с огромным напряжением сил дошли до Берлина.
Да, гитлеровская Германия по многим параметрам была наиболее отлаженной и грозной военной машиной в мировой истории. И нашей стране, нашему народу выпала важнейшая миссия сыграть главную роль в ликвидации нацистского государства, в разгроме его военной машины. В отечественной исторической науке по разным причинам до сих пор многие сильные стороны этой машины недоучитывались, а некоторые практически не упоминались. Между тем их полный учет делают нашу победу в Великой Отечественной войне еще более впечатляющей. Историками еще и не вскрыты в комплексе все важные проблемы и просчеты, которые имелись у наших вооруженных сил накануне войны. Неполнота этих оценок, выводов имеет значение и для современности.
ВОЙНА МОТОРОВ
Сталин был безусловно прав, когда говорил, что будущая война, ставшая для нас Великой Отечественной войной, – это «война моторов». И для обеспечения Красной армии «моторами» делалось очень и очень многое – и в количественном, и в качественном отношении перед войной. Но в формуле «войны моторов» содержалось и определенное упрощение. Сама формула не включала в себя немало важных компонентов технического оснащения Красной армии и Красного флота, особенно оснащение средствами связи и управления.
«Война моторов» с новым уровнем организации и управления предполагала и новые оперативные формы применения разнородных сил и средств, которые, в свою очередь, приводили к весьма значительным изменениям и в стратегии. Раскрытие, по выражению выдающего отечественного военного историка и теоретика Александра Андреевича Свечина, «оперативной тайны» будущей войны вело бы к познанию и того, что можно назвать «стратегической тайной». В данном случае «стратегической тайны» Второй мировой войны. Разгадка же оперативно-стратегических замыслов зависела и от понимания политико-идеологических установок инициатора Второй мировой войны – гитлеровской, нацистской Германии.
Положение дел со связью в начальный период войны маршал войск связи Андрей Белов в своем послевоенном труде оценивал как крайне неудовлетворительное. Он писал о том, что в начале войны в силу недостаточного уровня производства радиостанций радиосвязь, особенно в звене Генеральный штаб – фронт – армия, ни организационно, ни материально не была в полной мере подготовлена к решению задачи управления в новых условиях.
Маршал Георгий Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» писал, что недооценка роли радиосвязи в современной войне в Советском Союзе шла с самого верха: «И.В.Сталин недостаточно оценивал роль радиосредств в современной войне, а руководящие военные работники не сумели своевременно доказать ему необходимость организации массового производства армейской радиотехники».
Следует напомнить, что гитлеровское военное командование приложило огромные усилия для нарушения связи, для разрушения системы управления войсками РККА в западных округах с первых же минут развязывания военных действий 22 июня 1941 года – особенно в оперативном звене. Слабость в обеспечении средствами связи, в управлении войсками в сочетании с упомянутыми действиями гитлеровцев были среди важнейших факторов, определивших тяжелые поражения и огромные потери РККА летом и осенью 1941 года.
Значительные проблемы со связью имелись перед началом Великой Отечественной войны и в авиации РККА, и в танковых войсках. По данным, приводимым современным исследователем Михаилом Барятинским, из 832 танков Т-34, имевшихся в приграничных военных округах на 1 июня 1941 года, только 221 машина была оснащена радиостанциями. Оставляло желать лучшего и качество этих радиостанций.
Ситуация с оснащением «тридцатьчетверки» – этого выдающегося творения советских оружейников – средствами радиосвязи, по ряду данных, не очень изменилась и в первой половине 1942 года. По оценкам, приводимым этим же автором, с января по июль 1942 года Сталинградский тракторный завод, например, отправил в войска 2140 танков Т-34, из них только 360 с радиостанциями, то есть примерно около 17%. Примерно такая же картина наблюдалась и на других заводах. Фронтовики отмечали, что невысоким было и качество внутренней связи на танках Т-34 выпуска 1941–1942 годов. Положение дел с оснащением наших танков адекватными средствами радиосвязи радикально изменилось к лучшему лишь в 1943 году.
РАЗВЕДКА ПОЛЯ БОЯ
Не следует упускать из виду и проблемы с техникой, необходимой для ведения тактической и оперативной разведки. В частности, в наших вооруженных силах до конца Великой Отечественной войны так и не появился специальный самолет серийного выпуска для разведки и корректировки артиллерийского огня, подобный знаменитой «раме» («Фокке-Вульф 189»), которая широко использовалась гитлеровскими войсками, существенно повышая их боевые возможности.
В СССР в ходе войны был создан в КБ Сухого самолет-разведчик, аналогичный «Фокке-Вульф 189», с такой же компоновкой фюзеляжа (трехместный двухбалочный самолет с двумя двигателями воздушного охлаждения – «проект РК»). Однако по разного рода причинам он так и не был запущен в серию. После войны на базе модернизированного «проекта РК» был создан самолет-разведчик Су-12, значительно больший по размерам, чем «рама». Но и он в серийное производство запущен не был.
Средства связи, аэрофотосъемки, радиоразведки, радиолокации – все это были «нерапортоемкие средства» в отличие от танков, самолетов боевой авиации, надводных кораблей и подводных лодок (с понятием «нерапортоемкие средства» меня познакомили работники ВПК Совмина СССР в 1980-е годы. – А.К.). В «рапортоемкие», по их определению, попадало более воздействующее на воображение оружие – ракеты, танки, самолеты ударной авиации.
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ГЛУБОКОЙ ОПЕРАЦИИ
Советская военная мысль с конца 1920-х годов упорно работала над поиском новых оперативных форм ведения боевых действий, которые могли бы в полной мере использовать возможности танков и авиации, массированное применение которых обозначилось на Западном фронте еще в конце Первой мировой войны. Теория «глубокой операции» начала проверяться на практике во второй половине 1930-х годов. Она отрабатывалась в ходе серии маневров и военных игр в Белоруссии, в Киевском и других округах. Формулы «глубокой операции» прошли апробацию и в ходе военно-стратегической игры, проводимой Генштабом РККА в 1936 году. Далее, как отмечают наши авторы фундаментального труда «История военной стратегии России», в ее развитии наступила совершенно недопустимая пауза, связанная с массовыми репрессиями командного состава Красной армии. У гитлеровского вермахта такой паузы в развитии аналогичных концепций, их отработки не было. Возвращение теории «глубокой операции» в арсенал способов ведения вооруженной борьбы в нашей стране произошло лишь в 1940 году.
СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ВНЕЗАПНОСТЬ
Крупной проблемой в числе тех, с которыми столкнулось партийно-государственное руководство СССР и высшее военное командование Красной армии, было отсутствие в СССР перед началом Великой Отечественной войны теории военной стратегии (включая вопросы стратегического руководства (управления), столь же глубоко проработанной, как оперативное искусство и тактика. Вообще, более или менее откровенно профессиональные авторы стали писать о проблемах с разработкой вопросов стратегии в СССР в тот период где-то в середине 1980-х годов, по прошествии примерно четырех десятилетий после победоносного завершения нашей страной Великой Отечественной войны. До этого доминировали взгляды и публикации совершенно иного толка.
Предупреждающие сообщения разведчиков, даже не вызывавшие сомнений, не могли сыграть той роли, которую они должны и могли бы сыграть, если бы вплетались в канву адекватных реальностям того периода политико-военных и стратегических воззрений государственного руководства и высшего военного командования СССР. Это сказывалось даже и на том, как докладывались руководству разведданные.
Многим отечественным историкам известно, что в 1930-е годы преподавание военной стратегии в академиях было прекращено, а сама тема военной стратегии необоснованно стала прерогативой лишь высшего партийно-государственного руководства страны.
Жертвой этого запрета оказались и Тимошенко, и Жуков, и их ближайшее окружение в Наркомате обороны, в Генштабе РККА – все те, кто по своим должностным обязанностям призван был заниматься не только вопросами оперативного искусства, но и стратегией.
По-видимому, этот запрет был связан с тем пониманием высшим партийно-государственным руководством СССР природы военной стратегии, в соответствии с которым, как отмечали многие видные отечественные и зарубежные военные теоретики, она не только находится в подчинении у политики, но и вся «пронизана политикой». Отсюда – рассмотрение вопросов военной стратегии высшими военными профессионалами воспринималось партийно-государственными руководителями Советского Союза в тот период как вторжение военных в сферу «большой политики», которая в тот период нашей истории стала прерогативой исключительно узкого круга лиц, а фактически одного человека.
Первые директивы, ушедшие в войска после начала гитлеровской агрессии, подтверждают, что у высшего советского партийно-государственного руководства и военного командования непосредственно перед войной не было адекватного понимания политико-идеологического характера войны, которая была развязана против нашей страны, как войны тотальной, войны на уничтожение – и не только советского строя, но и на уничтожение великороссов и большинства других этносов нашей страны. Между тем именно такой политико-идеологический характер войны, максималистские цели, ставившиеся в отношении Советского Союза нацистским руководством Германии, во многом и определяли характер использовавшейся военной стратегии и обеспечивающих ее реализацию форм оперативного искусства.Не учтена была у нас в необходимой мере также программная книга Гитлера «Майн кампф» (много раз издававшаяся в Германии в 1920-е и 1930-е годы).
Ряд ветеранов советской разведки неоднократно в беседах с автором отмечали, что в докладах, в разведывательных обзорах акцент прежде всего делался не на добытых данных относительно уровня управления у вероятного противника, умении руководить в наступательных операциях огромными массами войск, а на численности и структуре его вооруженных сил, их дислокации, наличии основных видов вооружений и военной техники, ее тактико-технических характеристиках и т.п. В результате складывалась механистическая картина, не дававшая представлений о реальных боевых возможностях опаснейшего противника, постигшего «оперативную тайну» Второй мировой войны. Такого рода доклады разведки делались с учетом настроений и менталитета высшего руководства страны, его уровня понимания управления в военно-стратегической сфере. И по этим данным соотношение сил выглядело неплохо (даже если возможности вермахта и его союзников завышались). И высшее руководство СССР не могло допустить, что при таком соотношении сил Гитлер и командование вермахта могут решиться на войну с Советским Союзом не с ограниченными, а с самыми решительными целями, свойственными тотальной войне, с целями, напрямую вытекавшими из идеологии германского национал-социализма.
Андрей Афанасьевич Кокошин - академик Российской академии наук.
источник: http://nvo.ng.ru/history/2011-06-17/1_june_1945.html
